Благородной традицией с недавних времен в мировой практике астрономов стало присуждение имен выдающихся личностей науки, искусства вновь открытым планетам. И если нам пока недосягаема эта прекрасная традиция, то, во всяком случае, о существовании театрального небосклона мы можем говорить с полным основанием. Ибо эта высокая сфера предостаточно может заселиться (и уже заселена) именами великих личностей азербайджанского театрального искусства, со своей системой и круговоротом планет: Гусейна Араблинского, Ульви Раджаба, Мирзааги Алиева, Окюмы Курбановой и других. Угасание земной жизни таких личностей-планет означает их вечное бытие в памяти и истории народа.

Не всЯким актерам (даже при наличии званий и наград) удается достичь такого признания и народной любви, когда в спектаклях лишь только один их голос из-за сцены вызывает в зрительном зале бурный восторг. У Насибы Зейналовой так бывало перед каждым выходом: актриса еще не появилась, она лишь на подступах к сцене, подавая голос за сценой словами своей героини, а в зале уже шквал аплодисментов. Будь это Наргиля (“Дурна”) или Гызбаджи (“Хиджран”), Джохра-гары (“Алты гызын бири Пяри”) или Аферин (“Раисин арвады”), Кябля Фатьма (“Путешествие Ага Керима на Луну”) или знаменитая и по оперетте, и по фильму “Улдуз” Зулейха (припевы этой героини Н.Зейналовой в дуэте с Лютвели Абдуллаевым: “Адын недир? - Зулейха” - стали в народе распространенным шутливым приветствием).
Особенность мастерства Насибы Зейналовой в том, что она всегда соединяла в создаваемом образе внешнюю правдоподобность, точный внешний портрет с глубокой внутренней сутью, внутренним содержанием, психологической насыщенностью. Она создавала характер, ее художественная палитра образа была насыщена яркими, сочными красками.
Вот, к примеру, образы Гызбаджи в оперетте “Хиджран” или Джохра-гары в “Алты гызын бири Пяри”. Гызбаджи - спекулянтка, современная “стиляга”, хитрая и примитивная одновременно. Актриса лепила образ в шарже, гротеске, но... реальнее, естественней, и более узнаваемым представить его по-иному просто было бы невозможно. Или классическая старуха Джохра-гары: одним прищуром глаз, хитрющих, лживых, героиня Н.Зейналовой могла пропустить через свое “всевидящее око” и вывести начистоту любое человеческое нутро. Безграмотная, невежественная Джохра-гары была одновременно тонким психологом.
Именно глубокое психологическое познание человеческой природы помогало Н.Зейналовой как актрисе создавать яркие социальные портреты своих героинь. Особенно потрясающими в галерее ее сценических образов были образы старух старообрядных, патриархальных времен. Это были живые иллюстрации к этносу, истории и психологии каждых регионов Азербайджана, то есть можно было говорить об интеллектуальном освоении актрисой каждого образа.
Много ролей сыграла на своем веку Насиба Зейналова. Но если бы ее актерская судьба сложилась так, что ей удалось за всю жизнь сыграть всего одну роль, и эта роль была бы Джаннет хала, то все равно она вошла бы в историю театра как великий мастер комедии.
Джаннет в музыкальной комедии “Свекровь” (“Гайнана”) М.Шамхалова и З.Багирова - это, конечно, классика актерского мастерства. Благородное дело совершили создатели фильма “Свекровь”, запечатлев Насибу ханум на кинопленке. И какое счастье, что это осталось на века: мгновение высшего эстетического наслаждения, сделавшее актрису великой.
Но начало триумфальному шествию этого образа в исполнении Насибы ханум было положено спектаклем Театра музыкальной комедии в середине 60-х годов, на который практически попасть было невозможно. Публика буквально “ломилась” посмотреть Насибу Зейналову в образе гайнаны.
Сегодня время, конечно, частично развеяло всю бурю успеха того давнего спектакля. И вряд ли он был тогда запечатлен какой-либо съемкой видео- или кинокамеры. Остался он лишь в памяти тех, кто в то время его видел. И мне, начинающему тогда театральному критику, посчастливилось быть одним из первых рецензентов этого спектакля. Фильм “Свекровь” и театральный спектакль несколько разнятся трактовкой именно образа Джаннет хала, но и сценический, и экранный образы былы доведены актрисой до совершенства.
Как создавала Н.Зейналова этот образ в спектакле?
Художественным образом всей постановки был кованый сундук. Сундук как символ отсталости, невежества, устаревших взглядов и домостроевских понятий об азербайджанском укладе жизни - единственная и последняя цитадель Джаннет хала. Смешно и в то же время жалко выглядит этот сундук на фоне модной современной квартиры ее сына. Однако это только с первого беглого взгляда. Миру Джаннет, ограниченному пестрым паласом над сундуком, Кораном, да связкой черных четок (тясбех), должен быть уподоблен мир сына, невестки, их друзей. И в такой ситуации жизненным фоном является уже внутренний взгляд Джаннет на “чуждый” мир сына. То есть речь шла об антагонизме разных моралей, обусловленных различными общественно-временными понятиями. Поэтому в спектакле Н.Зейналова играла не просто сварливую, злую старуху, тиранящую невестку и обезволивающую сына, а уничтожала определенное социально-историческое явление - ветхий, старообрядный мир. Весь церемониал старых национальных обычаев, обрядов, которые так придирчиво, скрупулезно, а главное, целенаправленно детализировала актриса, служил средством показа истории жизни старой азербайджанки вообще: безрадостное детство, раннее замужество, деспотизм мужа, гнет свекрови... Так ее научили жить, и так она пытается учить жить сына и невестку.
Духом старой, отсталой мусульманской среды веяло от образа, созданного актрисой. Но в то же время Н.Зейналова не скрывала, что сама ненавидит эту среду, этот быт, она искренне, всласть издевалась над ним, оставаясь внешне абсолютно серьезной. Критика старого быта, разоблачение его жизненных догм - это была отправная точка образа, созданного актрисой.
Как тонкий искусный ювелир, Н.Зейналова вылепила из ценного материла своего дарования законченный, четкий, концентрированный образ старой азербайджанки: ее семенящая походка, или летящая, с сильным креном в одну сторону, подобно движениям подбитой старой вороны (у актрисы это напоминали разлетающиеся складки черного келагая) - это свекровь негодовала на невестку. Или как Н.Зейналова акцентировала внимание на мелочах: и как Джаннет обувает годами лежащие в сундуке парадные лаковые туфли, и как она неистово толчет в ступе пряности, стараясь заглушить бушующую в душе злобу на невестку, и как она в “тяжелые” минуты обращается в портрету покойного мужа, или как по-скряжнически отсчитывает деньги племяннику - все это, безусловно, филигранная работа талантливого мастера.
Главное, вся эта безукоризненно отработанная система внешнего построения роли не заслонила у Н.Зейналовой глубины психологической основы образа Джаннет хала: будто каждую минутку пребывания на сцене актриса пыталась выяснить, отчего, почему это так - и, осмеяв, уничтожить. Именно умный смех давал всецело исчерпывающий ответ.
И, в общем-то, не раз бывало, что и в других спектаклях именно великое мастерство Н.Зейналовой придавало особую объемность и весомость незначительной порой драматургии, чем нередко “грешили” либретто музыкальных комедий.
...Окончена земная жизнь яркой планеты азербайджанского театра - великой актрисы Насибы Зейналовой. Она прожила долгую человеческую и творческую жизнь, но еще при жизни воздвигла себе “нерукотворный памятник” своими великолепными ролями, о которых без преувеличения можно сказать, что это были шедевры. Всенародная любовь к Насибе Зейналовой сделала ее еще при жизни легендой...

 В. Надирова

О многоликом, разностороннем творчестве видного азербайджанского художника Мир-Теймура специалисты, как правило, высказываются в восторженных тонах, его работы отмечены повышенным вниманием со стороны посетителей его выставок и СМИ. В этом, на мой взгляд, признание и благодарность людей за неугасимый огонь вдохновения души художника, дарящий замечательные произведения как на стезе керамики, так и в графике, живописи. И вот о чем я подумал, побывав недавно в его мастерской: насколько Мир-Теймур сам по себе неординарен как творческая личность, настолько же именно восторг вызывают cработанные им из глины изящные декоративные вазы, керамические кувшины для воды со зримыми чертами женского тела, овеянные романтикой старины пиктографические письмена, графические листы, посвященные Ичери шэхэр, а также выполненные в чистых, почти прозрачных акварельных красках восходы и закаты солнца над каспийским взморьем, изумрудные, в цветах, эйлаги на склонах родных ему шамахинских гор или, скажем, древнетюркские обереги-”колокольчики” из той же красной глины, дающие о себе знать при самом легком дуновении гилавара...

Под разноголосый перезвон оберегов, по поверью, отводящих все недоброе от человека, прочь отгоняющих от него “злых духов”, по потемневшей от старости лестнице я поднялся на веранду мастерской Мир-Теймура в старом доме, что находится в квартале Сеидляр махаллеси в Ичери шэхэр.
А когда, опять же под звонкую перекличку оберегов, я переступил порог мастерской, чуть было не обомлел от удивления: показалось вдруг, что ненароком попал в библиотеку. Все ее стены от пола до высокого потолка надежно прятались за книгами по литературе, искусству, истории. Тысячи, наверное, книг, и впрямь - целая библиотека на прилепившихся к стенам открытых полках. Но больше всего в ней я насчитал книг по истории, археологии, архитектуре и востоковедению, как дореволюционных изданий, так и современников наших...
Историей, казалось, насыщен был и воздух в мастерской, да и разговор наш, о чем бы он ни шел, снова и снова возвращался к “событиям давно минувших дней”.
- Дядя мой по матери, знаменитый хирург Гасан Гаджиага Гаджинский, и меня очень хотел видеть только врачом, но так уж получилось, что сразу же после окончания средней школы я подал документы в Бакинское художественное училище (не случайно, конечно...), а в 1968 году - в Ленинградское высшее художественно-промышленное училище. Но сложись несколько иначе моя судьба, вероятно, выбрал бы профессию историка. Так я сегодня думаю...
Впрочем, повышенный интерес Мир-Теймура к прошлому объясним. Дело в том, что прямые предки его - из старинного ширванского рода, приближенные “премудрого царя Ислама и славного воителя ширваншаха Ахситана I, покровителя ученых, поэтов и философов. К слову, это по его заказу в 1188 году великий Низами написал свою бессмертную поэму “Лейли и Меджнун”. Как рассказывала бабушка Мир-Теймуру, а ей - прабабушка, их предки вместе с ширваншахом участвовали в Шамхорском сражении с сельджукскими войсками атабека Абу-Бакра, побеждали пиратствующих руссов около острова Сары (сейчас полуостров - Ф.З.), освобождали от кипчаков Дербент...
После страшного землетрясения 1192 года, во время которого погибли жена, дочь, сын-наследник ширваншаха и многие его приближенные, предки Мир-Теймура, вслед за Ахситаном, переехав в Баку, что “близ моря, волны которого бьют в ее стены, стали жильем осваивать холмы Ичери шэхэр, возводить третью крепостную стену, строить мечети, медреса, караван-сараи. А позднее, уже в XIX веке, прадедушка Мир-Теймура - Гаджиага Гаджинский, преуспев в нефтедобыче на забратских землях Абшерона, стал обзаводиться доходными и жилыми домами на первых форштадтах Ичери шэхэр: на набережной Александра II, Николаевской улице, Балаханской, Базарной.
Поэтому отнюдь не удивительно, что творчество Мир-Теймура так или иначе крепко повязано на истории. И его керамика, графика, живопись... Это, к примеру, многосюжетный триптих из керамики, посвященный древнейшему национальному эпосу, где мы видим многих участников и очевидцев тех далеких от нас по времени исторических событий, когда земля наша считалась молодой, и даже слышим песню струн гопуза в руках седого мудреца Деде Горгуда; серия “Орхон-Енисейские маски тюрков” из покрытой глазурью обожженной красной глины; еще одна серия малой пластики - “Типы старого Баку”.
Или вот полная трагизма керамическая станковая композиция “Память”... О чем она? О позабытых, унесенных временем наших предках - соседях, знакомых, родственниках, но одинаково с мольбой из небытия напоминающих о себе, взывающих к совести нашей. Автор дает понять, что мы давно в неоплатном долгу перед этими добрыми и сердитыми, улыбчивыми и грустными, сытыми и не очень нашими далекими, а может, и не очень, предками, которых мы своим равнодушием навсегда изгнали из памяти земли. Вместе с их именами, деяниями и мечтами... А вместе с ними с лика Ичери шэхэр исчезли дома, где они родились, мужали, старели, мечети, в которых они к Всевышнему обращались, караван-сараи, бани, овданы вместе с источниками. Подумать только: “стараниями” наших уже современников всего несколько караван-сараев сбереглось из 28, всего пять мечетей из 28, и пять последних минаретов. Мир-Теймур в одной из своих графических работ запечатлел их в торопливой, будто на ветру, “беседе” у Дворца Ширваншахов. А может, вовсе не для праздного разговора минареты близко наклонились друг к другу, а по тревоге: вот-вот рухнуть может, камнем осыпаться на землю еще один минарет. И не от старости, а от страшного грохота самосвалов, экскаваторов, бульдозеров...
Сегодня на глазах у людей, при случае любящих поговорить о славном нашем прошлом, давно тяжко болеет, задыхается от недугов старушка-крепость. Не пройти по ней, не свернуть - вся в заборах строек. Иногда кажется, что апокалипсис наступил, конец света... Не дай Бог, но с крыши второго этажа, и даже взобравшись на кровлю третьего, мало что увидишь вокруг себя - только кусок синего неба над головой. Вся окрестность и вправо, и влево, и впереди заполонена высокоэтажными и чуждой Ичери шэхэр архитектуры современными зданиями из железобетона. Разве что в керамических панно и графических работах Мир-Теймура, посвященных старой Бакинской крепости, на крыльях фантазии высоко взлетев над Гыз галасы, Сыныггала, дворцовыми шахскими покоями, можно еще увидеть то немногое, что сбереглось от былой старины. А еще вровень с окнами и балконами проноситься, заглядывать в глубокие, точно колодцы, дворики...
И еще на чем заостряешь внимание, всматриваясь в сюжеты и типажи Мир-Теймура: на убедительность нереального, фантастического и даже мистического. Все это художник достигает, счастливо избегая внешней красивости и дешевой аналогии. Прежде всего за счет очень требовательного отношения к себе, своему ремеслу. Работы Мир-Теймура в разное время экспонировались на 40 с лишним престижных и восьми персональных выставках в Баку, Петербурге, Москве, Сумгайыте и совсем недавно на Sрace TV. И, право же, обидно очень за Мир-Теймура, чьи керамические станковые произведения, забавные персонажи малой пластики и графические работы за большие деньги заиметь не прочь лучшие музеи Европы и Азии и элитные частные коллекции, творящего в своей мастерской без всяких регалий и званий - с одной единственной серебряной медалью, полученной в 1998 году на Международном конкурсе керамистов в Тбилиси.
Покидая мастерскую, я напоследок спросил у Мир-Теймура, что он больше всего ценит в людях, с которыми дружит, общается?
- Доброту! - был ответ экспромтом. - А еще прямоту, искренность людей, ибо неискренность - родная сестра лжи. Не чту конъюнктурщиков, не терплю хамства в любых его проявлениях. Руку бы не подал людям, равнодушным к судьбе других... Доброжелательная, верно, хорошо знакомая многим его друзьям и близким улыбка, в час моего появления у мастера освещавшая лицо художника тихим, мягким светом, иногда вдруг таяла, а взгляд его становился твердым, строгим и откровенным. Это когда, в который уж раз за тот день, разговор наш как-то сам по себе заходил о судьбе Ичери шэхэр, где он родился и по сей день живет, и с детства знает здесь каждый проулок, переулок и тупичок:
- Видите, что у нас творится?! Одно безобразие, уголовно наказуемое - других у меня слов нет! И это творится в охраняемом государством историческом заповеднике, музее, так сказать, под открытым небом, где камень передвинуть негоже. Так что Ичери шэхэр - извечная боль не только моя. Кстати, одна из моих керамических композиций исчезающего на глазах у равнодушно взирающих чиновников Ичери шэхэр так и называется - “Боль”. Ведь мы теряем прошлое! А лишившись его, мы и наши дети не найдем себя ни в настоящем, ни в будущем... Но кого это волнует? Еще 5 сентября минувшего года с копиями министру иностранных дел (уже бывшему) Вилаяту Гулиеву, являющемуся, к слову, председателем Азербайджанского национального комитета по делам ЮНЕСКО, у которого Ичери шэхэр давно числится как строго охраняемый историко-культурный объект, министру культуры Поладу Бюльбюльоглу и директору заповедника Ичери шэхэр Мубаризу Гулиеву я отправил открытое письмо главе исполнительной власти Баку Гаджибале Абуталыбову - для принятия неотложных действенных мер по спасению Бакинской крепости. И что вы думаете? Никакой реакции... Я же говорю: сегодня никому дела нет до Ичери шэхэр...
Мир-Теймур рассказывал мне и о многом другом наболевшем, а я ловил себя на мысли, что внимательно, точно изучая, рассматриваю его руки. Крупные, натруженные руки с крепкими пальцами, руки человека, привыкшего день-деньской, совсем как древний гончар, “колдовать” над живой глиной, превращая ее то в забавных персонажей из прошлого, то в потешного трудягу-верблюда, с пекла долгого Великого Шелкового пути свернувшего в прохладу караван-сарая, в декоративные с лепными орнаментами вазы и целые станковые композиции. Вместе с тем, удивительно спокойные, несуетные и щедрые на хорошие и добрые дела руки большого мастера-скульптора, для которого обыкновенная вроде бы глина, что лежит повсюду у нас под ногами, - это и целый пласт жизни, и таинство бытия, и философия.
- Но это только в том случае, когда умом начинаешь понимать эту самую глину, сердцем прикипаешь к ней, - рассказывает Мир-Теймур. - Тогда уж недолго, освободив идеи, заключенные в ней, воплощать ее во что угодно - сосуды разные, вазы, тематические сюжеты. Глина, хорошо чувствующая тепло человеческих рук, сотворить может чудо: выражать пластику, напор и шипение волны, ласкающей прибрежные камни и скалы, передавать жаркое дыхание южного гилавара, керамика из нее может звучать и бронзой, и сталью, и чугуном, и серебром, и даже музыкой, если кому-то захочется ее услышать. А еще может передавать характеры, движения, одеяния, а также из минувших столетий возвращать нас в сегодняшний день, темноту, свет, радость, боль... Я давно уже обратил внимание: глина податливее становится, лучше формуется, когда поблизости звучат инструментальные мугамы, сонаты и фуги Баха, джазовые композиции. Совсем как одушевленная субстанция. Разве все это не поразительно?
Созидательные возможности, заложенные в глине, - пластичность, податливость, способность к формообразованию, некой потенцией, будто по наследству, передаются сработанным из нее гончарным и керамическим изделиям. Впрочем, удивительного и тут мало: в древности ведь совсем не случайно керамику считали любимой дочерью отца-Огня и матери-Земли...

 Фаик ЗАКИЕВ