Али Мирный - не пророк Али, но тем не менее...

Первый футбольный репортаж прозвучал в азербайджанском радиоэфире на русском языке. Хотя из того же Тбилиси давно уже мы слышали, ни понимая ни слова по-грузински, патетически радостные восклицания при голе забитом и нескрываемые всхлипывания при пропущенном Эрастия Манджгаладзе, звания заслуженного артиста удостоенного именно за это. Из Киева на литературнейшей мове на всю Украину вещал Толя Барчуков, столь же превосходно, кстати, владеющий и русским, из Таллина - Гуннар Хололей, остроумными репликами которого восторгались в практически одноязычных Финляндии и Швеции, в Латвии - Эрих Кехлис, в Литве - Альгис Матулявичус. И только у нас да в среднеазиатских республиках...
Не скажу точно, в каком году это было и тем более - в каком матче, но помню прекрасно, что футбольный микрофон попервоначалу был доверен Александру Гнездову, бывшему игроку знаменитого довоенного бакинского “Темпа”, ставшему затем учителем физкультуры в какой-то средней школе, и вел он репортаж, надо признать, четко, честно и объективно, хотя и отдавал иной раз дань тем качествам “Нефтяника”, которые того, быть может, в данный момент и не заслуживали.
И так же превосходно помню, что первым на азербайджанском языке в футбольном радиоэфире заговорил Сабутай Кулиев, наш бакинский Левитан, как его называли порою даже в официальных инстанциях. А право теледебюта принадлежит моему давнему другу Валиду Санани. До такой степени, кстати, освоившему нелегкий этот жанр, что с его легкой руки стали практиковаться у нас выездные футбольные репортажи: из Москвы, скажем, Ленинграда, Киева - по радиоволнам, а из расположенных по соседству Тбилиси и Еревана - по телевизионным, как это уже позволяли технические возможности того времени.
Иногда, когда появлялась необходимость вести передачу на русском, Валид привлекал, не знаю уж, сколь серьезно утверждая при этом, что “порою у тебя получается...”, автора этих строк. Конечно, подробности всех этих командировок - в Тбилиси и Киев, Гянджу и Минск, например, при всем желании сейчас не вспомню, но вот то, что приключилось со мной однажды в Ереване, не забуду, как говорится, по гроб доски.
На дворе стоял 1966 год, чувствовалось, что наш “Нефтяник”, резко взявший старт и уверенно играющий в миттельшпиле чемпионата, идет на медаль, и было принято решение организовать прямой телерепортаж из столицы “братской соседней республики”. Все, естественно, понимали, что придется там нелегко, вполне могла быть и проигрышная игра, тем более, что дело происходило в канун Лондонского чемпионата мира, у нас в команде отсутствовали приглашенные в сборную СССР два лидера атаки - Банишевский и Маркаров, а ереванцы выступали самым что ни на есть боевым составом.
И тем не менее... Словом, вошел я в кабину (тогда “Раздан” только задумывался строительством, матчи проходили на стареньком городском стадионе, что неподалеку от железнодорожного полотна, и бывалые ереванские болельщики даже шутили, что если поезд прошел во время матча к станции - “Арарат” выиграет, а если в обратную сторону - то лучше об этом и не думать...), по знаку дежурного техника включил микрофон, привычно произнес бодренькую фразу времен незабвенного Вадима Синявского: “Внимание! Говорит и показывает Ереван! Микрофоны и камеры Азербайджанского телевидения на очередном футбольном матче всесоюзного первенства между местным “Араратом” и бакинской командой “Нефтяник”...”.
Нет уж, не стану утомлять вас пересказом того, что я говорил на протяжении полутора часов игры в микрофон, какие эпитеты применял в отношении не забившего с двух буквально шагов в совершенно пустые ворота Сергея Мелкумова и промахнувшегося мимо мяча в аналогичной ситуации Мелкумова Юрия. Были у нас в команде два однофамильца эти и если не премьерские роли исполняли, то в основной состав выставлялись нередко, ну, а в уважительное отсутствие признанных лидеров, кроме них, пожалуй, и играть-то в нападении было некому... Разве что Туаеву, одному, который, оставшись без привычной поддержки партнеров испытанных, бравших на себя немалую часть работы форвардов, взвалил на себя всю тяжелоемкую ношу игровых нагрузок, появлялся то на правом фланге, то на левом, прорывался по центру, забивал из самых немыслимых положений, понимая прекрасно, что, кроме него, делать все это просто некому. Да при одном этом воспоминании я готов простить Туаеву все грехи, если только, конечно, они за ним числятся!..
Долго ли, коротко ли, но матч тот “Нефтяник” проиграл, и проиграл в практически равной игре со счетом 0:2. И я бы так подробно, наверное, не рассказывал о Туаеве в предыдущем абзаце, если бы, войдя в самолет (а мы улетали из Еревана чартерным рейсом, сразу по окончании встречи, игроки даже в душевую не успели...), он не направился прямиком к сидевшим рядышком Мелкумовым и не сказал бы так зло и хмуро, как это умеют делать только в порыве искренней разгневанности: “Ну, что, довольны, да? Младенец забил бы там, где сперва ты, - кивок в сторону большеголового Сергея, - а потом ты...”. И заключил с откровенной издевкой: “Хоть спасибо-то сказали вам?”.
Признаюсь честно, всю эту ситуацию я описываю впервые, и, само собою, о том, что события в салоне Ил-18, уже взявшего курс на Баку, развернутся именно таким образом, я, сидя во время игры в комментаторской кабине, и думать не мог. Однако в том-то и дело, что нечто подобное, но в сдержанных, разумеется, тонах, языком эзоповым, если вы позволите мне так выразиться, я в микрофон говорил. И даже, кажется, не просто говорил, а несколько раз, как только ситуация складывалась соответствующая, повторял, прекрасно в то же время понимая, что, быть может, и следовало бы попридержать язык. Но такова уж натура моя, что нередко я сперва говорю, а потом уже думаю...
В общем, прилетели мы в Баку поздно вечером, а в 9 утра я уже был у себя в редакции “Спорта”, где замредакторствовал третий год, и привычно перебирал накопившиеся за два дня отсутствия бумаги. Как вдруг подходит ко мне редактор наш Мирпаша Мириев, милейший человек, у которого журналистскому искусству и человеческой обходительности, умению ладить с людьми, находить выход из безвыходнейшего положения, вообще жизни учились десятки, если не сотни парней и девчат разных поколений, и доверительно так говорит:
- Тебя в ЦК вызывают. Срочно! - И, видя мой вопросительный взгляд, успокаивающе добавляет: - Да ничего такого, видно, какое-то поручение для тебя придумали...
Для тех, кто не знает этого: ЦК и по его примеру горком и райкомы горазды были на всякого рода “инициативы” и “почины”, естественно, все это надо было должным образом излагать на бумаге. И в таких случаях призывали нашего брата - журналиста, облагали его кучей всевозможных справок, объяснительных, докладных и прочей макулатуры, вплоть до образцов эпистолярного жанра, и просили (читай: требовали!) сделать это как можно быстрее, самое позднее - к концу рабочего дня. Хотя и они, и мы превосходно знали, что вся эта муть никому не нужна, и ее ни одна живая душа читать не будет...
Надеюсь, вы понимаете, что от сознания того, что предстоит такая изнурительно отталкивающая, прямо скажу и тогда говорил, работа, вошел я в знаменитый 5-й подъезд, предъявил свой пропуск дежурному милиционеру, поднялся на шестой этаж и, полагаясь на столь же доверительный ответ, спросил у секретарши завотделом: “Ты не знаешь, надолго я ему понадобился?”.
- Ты заходи, - потом я, конечно, понял, почему она, хорошая моя знакомая, так старательно отводила глаза, произнося эту фразу: - А то он тебя заждался!..
Повторяю, кляня судьбу за то, что она одарила меня способностью более или менее стройно и последовательно выстраивать слова в предложения, я вошел в кабинет и... Лучше бы я, прежде чем это сделать, перевел бы дух, выкурил бы, чтоб взять себя в руки, еще одну сигарету, да просто сказал бы себе, как это бывало в детстве: “Спокойнее, Акшин, и смелее, и ничего не бойся!”.
- Партбилет на стол! И чтоб духу твоего больше здесь не было! - эти 10-12 слов хозяин кабинета выпалил на одном дыхании, менее всего заботясь о громкости и тембре своего голоса, о том, что за тонкой дверью его прекрасно слышно, что перед ним, в конце концов, стоит не мальчик, а замредактора республиканской газеты.
Кровь ударила мне в голову, очки запрыгали на переносице, и я понял, что ничто уже меня не удержит. И если не скажу то, что думаю в это мгновение, перестану уважать себя всю жизнь.
- А кто ты такой, чтоб партбилет у меня отбирать? - столь же громко произнес я. - Ты что, мне партбилет давал, чтоб отбирать его?
- Да я тебя!.. - он аж задохнулся от негодования. - Ты что, забыл, с кем разговариваешь?
Нет, я не забыл, напротив, прекрасно помнил, что выросли мы на одной улице и жили по соседству, учились в параллельных классах, и лишь после школы наши пути разошлись: он уехал учиться в Москву, а я как был, так и остался бакинцем.
Мне трудно представить даже, чем бы завершилась эта наша столь бурно начавшаяся перепалка, если бы вдруг не открылась дверь и на пороге не возник Али Амиров, в ту пору - секретарь ЦК, курировавший промышленность и нефть, а заодно - и футбол, который он не просто любил и почитал, но и понимал глубоко и достаточно профессионально.
- Что это вы шепотом таким беседуете? - улыбаясь так идущей ему широкой улыбкой, не без поддевки, конечно, спросил он. - Удивляюсь даже: как это вы друг друга слышите?
- Понимаете, Али Джабарович, - не меняя тона, возбужденно ответствовал завотделом, - он, - испепеляющий взгляд на меня, - вчера провел безобразнейший репортаж из Еревана о футбольном матче, наговорил такого, что век нам расхлебывать придется... Представляете, мне уже позвонили из ЦК Армении, высказали открытым текстом явное недовольство...
- А ты им что сказал? - перебил Амиров. - Надеюсь, без ответа их претензии не оставил?
- Как по-вашему, что я мог сказать? - в том же тоне продолжил хозяин кабинета. - Заверил, что меры примем, его, - опять пренебрежительный жест в мою сторону, - накажем, даже пообещал, что копию решения в Ереван вышлем фельдсвязью.
- Что? - голос Амирова налился металлом, только что улыбавшиеся глаза его потемнели, брови гневно сошлись над сузившимися глазами. - Я ослышался или ты в самом деле обещал выслать копию решения? Да ты в своем уме?! Послушай, кто они такие, чтоб ты, я, все мы перед ними отчитывались?!
- Но они сказали... - попытался было возразить завотделом, однако Амирова уже невозможно было удержать.
- Так вот запомни: никаких объяснений и никаких наказаний! И не только сегодня, не только по этому поводу. А вообще и всегда! Понял?! Я сам вчера и футбол смотрел, и Акшина с удовольствием слушал. Он все правильно сказал, даже меньше того, что должен был говорить об этих мерзавцах, - я-то прекрасно понял, что имеет он в виду Мелкумовых, - которые откровенно, без зазрения совести сдали игру... Вот их надо наказывать, гнать из “Нефтяника”, из футбола вообще, а ты ...
Выдержав довольно продолжительную паузу, чтоб, видимо, успокоиться, Амиров уже тихо и негромко заключил:
- Ты ж ведь не первый день на партийной работе, все как будто должен знать и понимать... Или, может, я ошибаюсь? И вообще за всей перепалкой я забыл, зачем и зашел-то к тебе....
И не давая собеседнику ответить, он дружески приобнял меня за плечи и, слегка подтолкнув к выходу, уже смеясь, произнес:
- Ты тоже хорош, разошелся... Других слов нет, что ли? Пойдем-ка со мной, расскажешь мне подробности, которые за кадром остались. Ведь остались же, не так ли?
...Я пил чай с превосходным айвовым вареньем в его просторном кабинете, вслух вспоминая все события, которые предшествовали встрече в Ереване и последовали по ее окончании, а у самого не лезла из головы казавшаяся в те дни мне и крамольной, и мистической ассоциация: Али Мирный (так Али Амиров, очень и очень недурно владевший пером и нередко выступавший в периодической печати, подписывал свои публикации) - он вполне оправдал псевдоним этот, погасил разгоравшиеся не на шутку страсти между потерявшими самообладание далеко не юными уже людьми. Это - во-первых.
Многих, во-вторых, приятелей, просто знакомых своих, когда-либо в партийных органах работавших, спрашивал я потом, бывало ль так, чтоб секретарь ЦК зашел к завотделом, да еще в присутствии постороннего, кто бы это ни был, сделал ему замечание, отменил принятое им решение. И неизменно встречал в ответ недоуменные взгляды и слышал откровенно удивленное: “Да что ты глупости говоришь?..”.

***
А партбилет мой до сих пор у меня. В суматохе тех страшных январских дней 1990-го я начисто забыл о нем, в бестолковщине и неразберихе дней и лет последующих - тем более. А тут недавно выдвинул дома ящик письменного стола - глянь, а он, голубчик, затесался под какими-то бумагами, знай себе, поблескивает серой кожей обложки да строгим профилем незабвенного дедушки всей советской детворы...
Ну и пусть себе валяется... Ни кушать ведь, ни пить не просит...

Акшин КЯЗИМЗАДЕ,
заслуженный журналист Азербайджана, лауреат национальных премий
им. Гасанбека Зардаби
и “Золотое перо”,
член КПСС
в 1963-91 гг.