За время своего недавнего пребывания в Баку народный артист Азербайджана Гаджи Мурад Ягизаров не только успел отыграть положенные спектакли в театре, побеседовать с корреспондентами нескольких газет, но также встретиться со своими поклонниками в Клубе интересных встреч при РОСНА “Содружество” по приглашению его “хозяйки” - поэта и журналиста Алины Талыбовой. На встрече царила необыкновенная атмосфера, что неудивительно, ведь для многих поколений бакинских театралов Мурад Ягизаров - без преувеличения, кумир. За 40 лет, проведенных им в стенах РДТ, в зрительном зале сменилось не одно поколение его поклонников. Думается, основная причина такой неослабевающей и поныне любви в том, что какую бы роль ни играл Мурад Ягизаров (а за спиной у актера более 200 ролей в театре и 34 фильма, снятых в Азербайджане, России, Грузии, Чехословакии, а теперь и Германии), он всегда остается Героем - положительным ли, отрицательным, но все-таки Героем - ярким, незаурядным, вызывающим искренний интерес и сопереживание своих зрителей. Сегодня читателям “НВ” представилась возможность заочно побеседовать с любимым артистом, отвечающим на вопросы своих зрителей. А вопросы на встрече звучали самые разные.

Дорога на сцену

- Мурад муаллим, как известно, в каждой женщине живет актриса. Девочки обожают крутиться перед зеркалом, менять наряды, воображать себя принцессами, и когда они выходят на сцену, это, в общем-то, закономерно. А вот как приходят в актерскую профессию представители сильного пола?
- Я в школе увлекался спортом - сначала волейболом, потом боксом. И вот как-то в нашем драмкружке ставили спектакль о спортсмене, им нужен был соответствующий типаж, и руководитель кружка решила привлечь к этому делу меня. Но я категорически отверг это предложение, хотя уже в те годы много бывал в театре.
Я тогда был очень стеснительным: даже отвечая у доски, чувствовал себя неловко. Но руководительница драмкружка не отставала, упрашивала хотя бы попробовать. И, наконец, я попробовал - раз, другой, третий - и как-то незаметно втянулся, стал заниматься в кружке. А это уже был период, когда пора было определяться в жизни, решать, куда направить свои стопы после школы. И я понял, что моя судьба - это именно актерство. Против такого решения восстала вся родня, потому что для нашей семьи были традиционны профессии, скажем, ювелира, зубного врача, но уж никак не актера. Родные прочили мне учебу в Институте международных отношений в Москве и с точки зрения жизненного прагматизма были по-своему правы, потому что действительно безопаснее сначала получить реальную профессию, а потом уже заниматься чем-то “для души”.
Чтобы принять какое-то решение, они командировали Алескер муаллима, нашего родственника, одного из лучших исполнителей шекспировского репертуара в Азербайджанском драматическом театре, видеть которого на сцене было для меня потрясением, на наш выпускной вечер, где мы должны были разыграть сцену из “Годунова”. Я о семейном решении ничего не знал, и когда сквозь дырочку в занавесе увидел мэтра в зале, чуть не упал и решил ни за что не выходить на сцену. Когда я заявил об этом руководительнице, она пришла в ужас. Но когда поняла, что все уговоры напрасны, применила “шоковую терапию”: просто открыла занавес, и я оказался перед зрителями. Каким-то образом я все же “включился”, произнес, как сумел, положенный текст - и сбежал, не дождавшись конца вечера. Но вернувшись домой, увидел за столом в сборе всю семью и самого Алескера Алекперова. В тот вечер он говорил, что видит во мне свою молодость, а поскольку и время, и отношение к театру сейчас совсем другое, чем в его эпоху, то у меня в жизни намного больше возможностей чего-то добиться - так что я сделал правильный выбор. Вот так все и решилось. Тот же Алескер Алекперов привел меня на пробы в фильм “На дальних берегах”. Пробовался я на главную роль, но мне тогда было 18 лет, и, естественно, ни на какого многоопытного разведчика я, что называется, “не тянул”. Тогда я сыграл в фильме эпизодическую роль партизана. А немного позже режиссер Габиб Исмайлов без проб взял меня на роль чабана Аяза в своей “Мачехе”.
История моего поступления во ВГИК тоже достаточно забавна. У меня было целевое место от республики, но, как выяснилось позже, на него метила уйма москвичей со связями, родословными и т.п. Другой мой родственник, работавший в то время на студии им.Горького, предложил помощь, но я ему заявил, что по блату поступать не буду. Это было красиво, но не очень умно, если учесть, какие там велись закулисные игры. Я пришел на поток, как все, прошел первый тур, читал самые обыденные вещи, которые читал каждый второй, но меня дослушали до конца, хотя обычно вежливо останавливают после двух-трех строчек. Потом был второй тур, третий. Уже обсуждались вполне конкретные вопросы о месте в общежитии, как во время очередного прослушивания вошел декан, некто Тавризьян, что-то кому-то шепнул, и... после третьего тура мне сказали “спасибо”. Как оказалось, “спасибо” не всегда означает “да”. Так я впервые столкнулся с пресловутым национальным вопросом. Кстати, то самое целевое место досталось человеку, которого уже через полгода отчислили за профнепригодность.
Я вернулся в Баку, пришел в наш театральный институт. Экзамены к тому времени давно прошли, но меня все-таки зачислили. Я попал на курс к Магерраму Ашумову. Это был 1959 год, театр (РДТ) тогда готовился к поездке в Москву, и весь наш курс был занят в массовках в спектаклях театра. Откровенно говоря, большую часть учебного времени я проводил то в театре, то в кино - в студенческие годы снимался даже больше, чем по окончании института. Дипломную работу защищал фильмом все того же режиссера Г.Исмайлова “Великая опора” - там я уже получил повышение: из чабана стал секретарем парторганизации и ашугом.

- А кто были ваши наставники и кумиры?
- Знаете, бывая в Москве, Ленинграде, других театральных центрах бывшего Союза, нам не раз приходилось слышать: если у вас в театре играют такие актеры, как Ширье, Фалькович и Гинзбург - это уже большой театр. Я не застал на сцене РДТ ни Раневскую, ни Жарова, но когда я пришел в театр, там работала целая плеяда блестящих мастеров: Мякишев, Чинкин, Бабичева, Аннинская, Отрадинский, Юдин, Грубер и другие. Мне и моим сверстникам невероятно повезло, что мы учились своему ремеслу у таких профессионалов, имели возможность выходить с ними на одну сцену. Я, например, в самом начале своей сценической жизни много играл с Верой Карловной Ширье - это, конечно, была Актриса с большой буквы. Работа с ней была самой лучшей школой.

- Что для вас означает понятие “хороший режиссер”? С кем вам работалось легко?
- Мне опять же повезло. Я работал с самыми разными режиссерами, а это дает возможность актеру расширить свою палитру, открыть в себе новые грани. Вот их имена: Сахаров, Гюльахмедова-Мартынова, Ашумов, Энвер Бейбутов, Джаннет Селимова, а в кино - Эльдар Кулиев, Габиб Исмайлов, Ариф Бабаев, Тофик Таги-заде, Гиули Чохонелидзе, у которого я снялся в двух фильмах. Мне повезло, что именно в тот период, когда нужно было постепенно переходить с романтических ролей молодых героев на роли характерные, возрастные, я работал с Александром Шаровским. Обычно у актеров этот момент всегда болезненный, но Шаровский мне его значительно облегчил. Хороший режиссер - это умный режиссер, который не командует актером, не давит на него, а умело подводит к тому, чего он от него ждет, помогает раскрыться тем качествам, которые точно “ложатся” на роль. Режиссер и актер, когда они полноправные партнеры, могут добиться очень многого.

Профессионал, он и в Германии...

“Наш ВЕК” писал о последних работах актера в двух немецких фильмах “Шпеер и Он” (режиссер - Г.Брелоэр) и “Под подозрением” (режиссер - Э.Бергер). На встрече артист рассказал, как ему работалось с немецкими “киношниками”, об их уважительном отношении к профессии и профессионалам. Естественно, что разговор не мог не коснуться и родного для актера Русского драматического театра. Собравшиеся горячо обсуждали то, что происходит в нем сегодня, говорили о трудностях, переживаемых театром - как объективных, так и субъективных...
- В нашу бытность молодыми актерами мы, если получали любую, самую крохотную рольку, готовы были рыть носом землю, старались изо всех сил, чтобы достойно сыграть на одной сцене рядом с мастерами. И если что-то получалось - это было счастье. А сегодня, при отсутствии ведущих актеров (кроме двух-трех еще работающих в театре), те, кто попадает в театр, сразу получают самостоятельные роли. Профессионализм в том и заключается, чтобы расти от роли к роли. Поэтому пока на сцене РДТ еще работают такие мастера, как Духовная, Поладов, Шашик-оглы, надо этим пользоваться, учиться у этих профессионалов. Если один раз что-то удалось, это еще не гарантия того, что удастся и в следующий, все надо закреплять, иначе ты постоянно будешь делать одни и те же ошибки.
И уж, конечно, для меня дикость, когда сегодня во время спектакля за кулисами врубается музыка, идут разговоры в полный голос - это такое неуважение к себе, коллегам, профессии, зрителю. Раньше все коридоры были выстланы коврами, чтобы заглушить звук шагов, двери были обиты войлоком, чтобы, не дай Бог, они не хлопнули, актеры ходили на цыпочках, а не топали через всю сцену, как у себя дома. Сегодня это все кажется неактуальным, но я не могу принять такого положения вещей - ведь в зале сидят люди, которые заплатили кровные деньги и пришли смотреть на театральное действо, а никак не слушать разборки за кулисами. Кстати, я недавно был за кулисами одного из московских театров - там во время спектакля стоит гробовая тишина, актеров на сцену тихо вызывают по радио, чтобы не мешать остальным сосредоточиться, не слышно никаких анекдотов, “левых” разговоров. Бывал я и в немецких театрах - там тоже ни одного постороннего звука, не имеющего отношения к спектаклю.
Еще одна проблема: многие сегодняшние актеры подчас просто не понимают текст, который произносят. А ведь хороший актер всегда “влезает” в эпоху, в характер своего персонажа, “в шкуру” человека, которого он играет, старается представить, как он мог ходить, говорить, чувствовать, реагировать на то или иное событие. Если ты играешь классическую костюмную пьесу, надо уметь носить костюм, плащ, владеть шпагой и еще много чего. И если бы у меня был шанс все начать заново, я бы обязательно занялся и фехтованием, и конной ездой, и боксом, и борьбой, и плаванием, потому что актер просто обязан быть пластичным, стремиться к тому, чтобы уметь если не все, то почти все. Я вспоминаю эпизод, когда я должен был впервые в жизни сесть на лошадь - до этого я видел лишь тяжеловозов, которые в Баку возили воду, а по фильму я чабан, который должен быть с лошадью единым целым. Сколько пришлось поработать, чтобы этого добиться!.. Поэтому и в России, и на Западе в работе над ролью подготовительный период, то есть освоение материала, пластики, занимает очень много времени. Я даже импровизации не допускаю, если она не отрепетирована заранее. Импровизация, как ни парадоксально это звучит, - тоже хорошо отработанный материал, за которым стоит большая работа. Потому что спектакль - это не эстрадный номер, не приватный “междусобойчик”. Здесь все должно быть подчинено основной идее, изначальной задумке, и ты не имеешь права на реплику или жест, которые идут вразрез с пьесой, образом. Точно так же я не могу играть, что называется, “в полноги”, даже на репетициях. Да, актер - тоже человек, но есть внутренняя профессиональная дисциплина, которая не позволяет расслабляться даже тогда, когда ты нездоров или что-то стряслось в жизни, потому что человек, который сидит по ту сторону рампы, пришел в театр отвлечься от собственных забот, получить какую-то эмоциональную поддержку - и актер не имеет никакого права халтурить.

Красавец-мужчина

- Мурад муаллим, Бог одарил вас не только талантом, но и блестящими внешними данными. Сколько женских сердец замирало в сладкой истоме каждый раз, когда вы появлялись на сцене или экране... А вам самому такого рода популярность помогала в жизни или, может, как-то обременяла?
- Видит Бог, я никогда не пользовался данными, связанными со спецификой моей работы, так сказать, в корыстных целях, чтобы что-то урвать, обойти других. Но если мне что-то давали - принимал с благодарностью. Например, меня узнавали на улицах, подходили с приятными словами, я даже ни разу в жизни не стоял ни в одной очереди (смеется), но я воспринимал все это как дань уважения не столько к Мураду Ягизарову, сколько к тому, что я делаю, к моей профессии. И понимая это, я всегда, даже когда не было особых возможностей, старался быть одетым и выглядеть хотя бы прилично, потому что, находясь “на виду”, в силу специфической актерской профессии, представляю не только себя, но и мой театр, то дело, которому я посвятил жизнь.