Теодор Адамович Шумовский - это имя стало для меня открытием несколько лет назад.
О нем рассказал мой коллега Юрий Мамедов, который не только состоит в переписке с известным ученым, но бывал у него в гостях. Позже я познакомилась с его научными трудами, еще позже - с его прозой. Потом были телефонные разговоры, в которых - с моей стороны - пока не присутствовал профессиональный интерес - сугубо человеческий.
Еще тогда я отметила для себя его безукоризненную культуру ведения бесед, его внимательность к собеседнику, умение слушать и обстоятельно отвечать. И вот мне стало известно совсем недавно, благодаря исследованиям ленинградских публицистов О.Головниковой и Т.Тарковой, то, о чем он в известной мне литературе упоминал лишь намеками.
Итак, Теодор Адамович Шумовский. Судьбу его, сфокусировавшую всю жестокость и глупость того времени, когда люди воспринимались лишь как "колесики и винтики", можно было бы назвать трагичной, если бы не озаренность ее ослепительным талантом.
Известный арабист, владеющий 22 (!) языками, ученик Н.В.Юшманова и И.Ю.Крачковского, друг М.Н.Гумилева, автор множества книг и научных открытий, стихов и музыкальных произведений, в 90 лет завершивший перевод Священного Корана.
Ему еще не было трех, когда семья из Житомира переехала в Шамаху.
Восток он полюбил, как только начал осознавать себя человеком. А болезненно остро интересоваться всем арабским - с восьмилетнего возраста. Произошло это, во-первых, под влиянием глав о сарацинах и о мусульманской Испании в растрепанном, без начала и конца, старинном учебнике всеобщей истории, а во-вторых, как сознается сам Теодор Абрамович: "Сама жизнь в древней Шамахе, где воздух, казалось, был напоен отзвуками истории Ширванского царства, где кладбища и мечети хранили следы арабского владычества, взывала к изучению старых рукописей".
Дело жизни было выбрано сразу, без колебаний и чьих-то советов. Из предметов любимыми были литература, азербайджанский и русский языки и обществоведение. В 1929-м (Теодору Адамовичу было тогда 16) он потерял отца, и дабы побыстрее получить хоть какую-то специальность, а следовательно, и заработок, поступает в Бакинский техникум нефтяного машиностроения. Однако жить на несколько домов было нелегко, и он возвращается в Шамаху.
Все к лучшему. Он заканчивает школу, и реализация мечты - стать арабистом - приобретает более конкретные контуры. В сентябре 1931 года по наркоматскому литеру - для этого он не один месяц обивал пороги кабинетов Наркомпроса - отправляется учиться в Ленинградский институт живых восточных языков.
Однако в институте его анкета (поляк!) вызвала недоумение: "Здесь, простите, комвуз"...
Он едет с Москву с надеждой поступить в Институт востоковедения.
- На что тебе эти мертвые языки? - спрашивала юношу дальняя родственница, влиятельная и доброжелательная дама. - Это допотопно. Сейчас нужны инженеры.
И она предложила ему на выбор МАИ, МВТУ... "Туда поступить трудно, но я переговорю с кем нужно, тебя устроим".
Устроили в Горный. Чинная череда лекций наводила смертельную тоску. "До сих пор помню рык математика Израиля Григорьевича Кабачника: "Втор-рая пр-роизводная игр-рек по икс, диффер-ренциал икс!". Слышу мягкий голос старого преподавателя теоретической механики Николая Николаевича Путяты, обращенный ко мне: "Приди... приди, пожалуйста, к доске, возьми цветные мелки, начерти вектор...".
Он вычислял иксы, чертил векторы. А в виске скворчонком стучало: "Как стать арабистом?".
И вдруг - словно озарение. Николай Яковлевич Марр, языковед со всемирной славой. Его имя, мелькавшее в газетах то с юбилеем, то с выходом очередной книги, то с "бакинским курсом" лекций, мечтатель из Шамахи помнил еще по школе. Он строчит многословное, по-юношески горячее письмо, где объясняет свою страсть к арабистике, к востоку, к Шамахе... И ждет.
Ответит ли? Ответит? Ответил!
"Уважаемый тов. Шумовский. По поручению академика Н.Я. Марра сообщаю, что Вам прежде всего необходимо получить образование в одном из языковедческих вузов, например, в Ленинградском историко-лингвистическом институте (ЛИЛИ), после чего Вы, в зависимости от Ваших успехов, сможете учиться в аспирантуре.
Ученый секретарь..."
Потом началась переписка уже с ЛИЛИ, и...
Теодор Адамович, забрав документы из Горного, отправляет их в Ленинград. Не буду рассказывать как, но стал он студентом Николая Васильевича Юшманова.
Дорвавшись до того, что так долго искал, занимался языком исступленно, отрекшись от всего, что могло мешать. Н.В.Юшманов был "преподавателем для немногих": к концу второго курса из пятнадцати человек в группе осталось шесть. А на исходе третьего, после работы над изучением арабских почерков, работы достаточно трудоемкой и монотонной, - и вовсе один - Шумовской. Часы этих занятий, не раз превращавшихся в увлекательную беседу о людях и судьбах арабистики, связали учителя и ученика на всю жизнь... В беседах Юшманов не раз упоминал имя Крачковского, причем всегда с уважением, и советовал учиться и у него. Об этом Теодор - Тадик - так звали его друзья, мог только мечтать. Автор множества работ, неутомимый исследователь, тонкий знаток средневековья и... студент из провинции. Гигант - и карлик.
Господин случай, однако, решил все за Шумовского. Теодор Адамович подрабатывал в библиотеке. И однажды увидел, что заведующий книгохранилищем, делая очередную "ревизию", то бишь избавляясь от "лишнего хлама", бросил в корзину несколько ветхих книг, среди которых была и тетрадка, каждый лист которой был поделен на две части. В одном столбце арабская вязь, в другом - латынь...
Титульный лист гласил: "Арабский Коран", и далее имя издателя, место и год: "Рим. 1592". Шумовский сразу стал накручивать ручку старинного телефона... Коммутатор соединил с абонентом. С академиком Игнатием Юлиановичем Крачковским. "Приходите. Посмотрим с вами этот уникум".
Вердикт светила окрылил студента: "Это Николай Панаций. Вот указано, что он задумал издать весь Коран в подлиннике с латинским переводом . Но, наверняка, не без влияния католической церкви, субсидий не получил, а своих средств не хватило. Ему пришлось напечатать всего двадцать две страницы. Эта цифра здесь указана. Любопытная находка...".
Так состоялось знакомство, ох, как во многом определившее судьбу Шумовского. Мало того, что Крачковский потряс студента глубиной знаний и интеллекта, он научил видеть за рукописью мир породивших ее страстей: "Рукописи ревнивы: они хотят владеть вниманием человека целиком и только тогда показывают свои тайны, открывают душу - и свою, и тех людей, что были с ними связаны. Для случайного зрителя они останутся немы: как лепестки мимозы от неосторожного прикосновения, закроются их страницы и ничего не скажут они скучающему автору..." - это слова гиганта арабистики, Учителя с большой буквы.
...Коран, сборники крупнейших поэтов первых столетий ислама, сочинения по всемирной географии, математические трактаты - сколько произведений арабской мысли прошло перед молодым Шумовским в различных рукописных томах, которые приносил на занятия Учитель. Но судьба Шумовского была заключена в скромном неприметном томике, который Игнатий Юлианович положил перед ним на последнем уроке в мае 1937 года.
"Три руководства для плавания в разных частях Индийского океана", составленные в стихах неким Ахмадом ибн Маджидом, лоцманом Васко да Гамы, и сохранившиеся в единственном на весь мир экземпляре, который более ста лет назад вошел в состав Ленинградского академического фонда арабских рукописей.
А еще за год до этого, летом 1936-го, свои предпоследние студенческие каникулы он проводил в родной и вечно любимой Шамахе. Только что сдав курс истории мусульманского искусства - и кому! - самому Крачковскому! - курс Корана, он наизусть читал суры. Его старый - еще по шамахинской школе - товарищ Халил Рагимов смеялся: "Когда окончишь университет - мы выберем тебя муллой". Мечетей в Шамахе было три: Сары Топрах и Джума - на главной улице, а третья - в отдалении, на одной из улиц, поднимающихся в верхний город. Первые две они с Халилом досконально исследовали еще в детстве. А вот третья...
Пустынный двор, потрескавшиеся плиты дорожек, заросший травой овальный бассейн. И решетка в единственном окне, сплошь обвешанная разноцветными лоскутками материи - "Пир" в усыпальнице святого. Рядом - ступеньки в погребальницу. Здесь не было запустения, царившего наверху. Чисто подметенный пол, свет лампы... Саркофаг под черной тканью.
Вновь обращаюсь к воспоминаниям Теодора Адамовича.
"Кто здесь погребен? - подумал я. - Надо спросить у Халила, а еще лучше у Али даи...".
Али Наджафов, седой охранник в местном отделении Госбанка, старожил, которого весь город уважительно звал Али даи, знал меня чуть ли не с пеленок. В смутные годы армяно-азербайджанской вражды у него на глазах зарезали его родителей. Но был он не озлобленным и не скорбным, а очень добрым, словно именно добром хотел он почитать память тех, кто дал ему жизнь.
Мальчиком я засыпал его вопросами о Шамахе: "Что было здесь? А там? А кто жил в этом доме? А что написано над струей этого фонтана на тихой боковой улице?".
Морщинистое лицо становилось задумчивым, Али даи вспоминал...
"Конечно, он знает про этот "Пир", - бежала во мне мысль, - надо у него спросить... Потом прийти еще раз и осмотреть все снова... А кто этот доброхот, поддерживающий здесь огонь, подметающий?.. Али даи, если даже сам не знает, может меня с ним свести, и я узнаю еще одну историю из летописей старого Ширвана. Летописей... которых уже, может быть, давно никто не пишет... А написанное, где оно, Бог весть...".
Я вздохнул и, еще раз обведя взглядом подвал, направился к выходу. Уже у двери мои глаза вдруг заметили нишу в стене, противоположной той, откуда светила лампа. Я напряг зрение; в нише что-то неясно белело"...
Рукописи! Кипа тетрадей, перевязанных крест накрест.
Ва-каля айдан! По-арабски: "и сказал также" или "еще он сказал", фраза, которая в поэтических сборниках отделяет одно стихотворение от другого... Стихи! Целая книга!
Вот как предваряет книгу ее автор.
"Атааллах, прозываемый Ширвани, а родом из Аррана, поэт и ученый Ширвана, сказал, когда ему повелело сердце... Ведь ум, оглядываясь на обстоятельства, оберегает жизнь и поэтому, видя сильного врага, приказывает сердцу: молчи! Но как быть, если жизнь короче времени, когда нужно молчать? Ум труслив, а сердце бесстрашно.
Много сочинителей сложили помногу книг, изучаемых многими поколениями. Я, один из сыновей благословленной столицы, поэтов, сложил всего одну книгу, которую прочтет ли хоть одно поколение? В жизни моей совместились восток и запад, стужа и пламень, тлен и благоухание. Я родился под жестоким небом, осыпавшим меня грозами и ливнями; но солнце, попирающее просторы неба, взрастило во мне эту книгу...
Если бы захотелось наделить ее именем, то какое выберу? Тюрок назовет мои стихотворения "конями златогривого табуна", а перс - "лепестками золотой розы", индиец - "звездами жемчужного ожерелья", араб - "жемчужными каплями родника в пустыне". Что выберу? Ищущий, ты найдешь здесь все это, если Аллах - да возвысится он! - подвигнет ум твой к исканию и отвратит от самодовольства...". Ширвани, Атааллах, Аррани...
Такого автора он не знал. Не знал его и Крачковский, к которому по приезде помчался Шумовский. Не было его ни в "Энциклопедии ислама", ни в "Истории арабской литературы", ни... Да не то что имени - ни одно из приведенных автором названий рукописей нигде не упоминалось... Это окрыляло.
Последние курсы были насыщены до переизбытка. Индивидуальные занятия с Крачковским, уникальные рукописи - лоции проводника Васко да Гамы, и рядом "Лепестки" Атааллаха из Ширвана, которые он, независимо от усталости, переводил еженощно. Крачковский предлагает талантливому ученику писать диссертацию.

Людмила ХОХЛОВА
Продолжение следует