“Кто б ни был ты, о рыцарь, взирающий на ужасное это озеро! Если хочешь добыть сокровища, под его черною водою сокрытые, то покажи величие неустрашимого твоего духа и погрузись в эту огненную и черную влагу, ибо только при этом условии сподобишься ты узреть дивные чудеса, таящиеся и заключенные в семи замках семи фей, которые в сей мрачной обретаются пучине”.
Сервантес. “Дон Кихот”.

Скорый поезд, следующий по маршруту Копенгаген-Москва, словно в такт отстукивал ритм. Среди его пассажиров была супружеская пара: седовласый пожилой мужчина, строгие морщинки на лице которого - свидетели непростой судьбы, и его муза, спутница жизни, посвятившая всю себя единственному счастью - быть рядом с ним. Они держались за руки, глядели в глаза друг другу и... мысленно прощались. Ему оставалось жить всего пару часов. А ей, когда он покинет этот мир, хранить в своем сердце каждое сказанное им слово, взмах кисти и память о прожитых годах.

Жизнь

Джавад Мирджавадов родился 19 января 1923 года в Баку. Как он стал художником? Банальный вопрос, ибо человек, наделенный необыкновенным восприятием окружающего мира, способный серость будней раскрасить яркими красками - художник от рождения. Но не только это было особенностью Мирджавадова-творца. Он не шел на компромисс, был искренним как в искусстве, так и в жизни, правдивым, смелым искателем истины. Всю свою жизнь он распылялся, доказывая правду жизни мелким людишкам, лишенным богатого духовного мира. Как Дон Кихот боролся с ветряными мельницами, пустотой, которая заполняла человеческие умы, не давая возможности пробиться свежему ростку мысли. Его называли совестью азербайджанского искусства.
В советский период, вплоть до горбачевской перестройки, господствующим стилем в изобразительном искусстве Азербайджана являлся социалистический реализм и “нейтральные”, ничему не обязывающие пейзажный, портретный и натюрмортный жанры. Существовал круг “дежурных” тем - социалистического труда, спорта, досуга и ряд других, за рамки которых выходить не то что запрещалось, скорее не рекомендовалось. Художники, решавшие в своем творчестве иные формально-стилистические задачи, по духу далекие от советской культурно-идеологической пропаганды, исключались из существующего контекста официального искусства. Несмотря на свой талант и творческую смелость, они оставались аутсайдерами актуального художественного процесса и их произведения редко попадали на “лигитимные” выставки. Одним из них был Джавад Мирджавадов.

Студентом Азербайджанского художественного училища им.А.Азимзаде он с перерывами являлся с 1941 по 1949 годы. И все потому, что его видение искусства шло вразрез с тогдашней политикой страны. Впервые увидев репродукцию картины Сезанна “Марди Гра”, он кардинальным образом переосмыслил свои взгляды. “Я был сезаннистом, что не совмещалось с программой художественного училища”, - напишет он десятилетиями позже. 45 лет тоталитарная система не принимала его независимую, бунтарскую личность. Однако Мирджавадов и в этом вопросе пошел своей, ни на кого не похожей дорогой. Он отправился в Санкт-Петербург, где создавал модернистские инспирации с произведений мастеров европейской классики и был на тот период единственным человеком в СССР, получившим постоянный допуск к запасникам новозападного искусства в Эрмитаже. Именно там хранились полотна, которые десятилетиями позже назовут бесценными, но они были чужды тогдашней идеологии страны, а потому должны были быть скрыты от глаз простого обывателя.
Появление азербайджанского художника в стенах запасника Эрмитажа явилось безпрецедентным на тот период случаем. В этой прерогативе было отказано самому Петру Кончаловскому - выдающемуся русскому художнику. Кстати, в беседе с Мирджавадовым Кончаловский сказал: “Не просите, Джавадик, откажут”. “Плохо просили, Петр Петрович”, - парировал Мирджавадов. Увы, Кончаловскому не хватало того запала, экспрессии, бури эмоций и чувств, чего у Мирджавадова было в избытке. Он вошел в кабинет тогдашнего директора Эрмитажа М.Артамонова, подошел к мраморной вазе и сказал: “Покажите мне новозападное искусство или я вас убью”. Художник по призванию и состоянию души, Артамонов каким-то внутренним чутьем определил гения, не смог и, казалось, не собирался отказывать. Он посмотрел на азербайджанского художника ласковым взглядом и произнес: “Зачем убивать? Я все вам покажу”. Мирджавадов, привыкший к вечной борьбе, был сражен. Словно по велению волшебной палочки, в самый неожиданный момент для него открывалась тяжелая железная дверь, ведущая в прекрасный мир искусства.
Впоследствии Джавад Мирджавадов не раз вспоминал, как новый директор Эрмитажа Пиатровский-старший просил его подарить музею одну из своих работ. Художник скромничал: “Не сейчас, когда я напишу действительно настоящий шедевр, обещаю подарить его вам”.
36 лет спустя, когда Пиатровский приедет в Баку на симпозиум археологов, они встретятся перед самым его отъездом. И, конечно, из-за нехватки времени Пиатровский не сможет посетить мастерскую Мирджавадова. Но увидев слайды, Петр Петрович развел руками и восторженно воскрикнул: “Вавилон, Вавилон! Это великое искусство грандиозно, как пирамиды Египта. Недаром вы сотрясали стены Эрмитажа”. Последней фразой директор музея намекал на знаменательный случай с Артамоновым, который стал притчей во языцех в Эрмитаже.
Как-то в приватной беседе Пиатровский поинтересовался, почему художник такого масштаба, как Мирджавадов, замыкается в свой стране, “как мамонт в спичечном коробке”, не желая покорить хотя бы Москву. “У меня нет денег, Петр Петрович. А когда они появляются, их хватает или на билет и проживание в Москве, или на создание очередной работы. Я выбираю последнее, потому что не работать для меня равносильно смерти”, - сказал Джавад муаллим. Вскочив и крепко обняв Мирджавадова, Пиатровский воскликнул: “Ответ, достойный истинного художника!”.
...Жизнь в разлуке с любимым Абшероном стала невыносимой. Художника все чаще посещают мысли о возвращении домой. Но что его здесь ждало? Многочисленные поездки по районам республики в поисках “халтуры”, а также редкие работы по договору с Союзом художников - более чем скромная, почти нищенская жизнь. Однако ему был чужд компромисс во имя материального мира, первоисточником для него во все времена была духовность. И этому фактору человеческого сознания он был предан до конца своих дней.
Поселившись на одной из бузовнинских дач, Мирджавадов с пылом принялся писать картины под впечатлением от древних творений культуры народов мира, увиденных им в Музее антропологии и этнографии. Но, прознав о “чудовищных экспериментах” художника, владелец дачи - преподаватель марксизма-ленинизма одного из бакинских вузов, попросил Мирджавадова убрать с его территории “весь этот антисоветский кошмар”. Джавад муаллим понимал, что красочные абстрактные композиции на объемных щитах невозможно вывезти с дачи, и зарыл их в песок, в надежде откопать позже.

А где-то на дне Абшерона,
Закопаны в землю, лежат
Безмолвно, без крика и стона,
И трон, и живая корона,
И весь доморощенный ад. 

Л.Латынин, 1985 г. 

Позже не наступит никогда. Хозяин дачи засадит весь участок виноградником. Так погибнет целый этап в творчестве Джавада Мирджавадова.

Любовь

А потом пришла любовь... безумная, страстная, верная. “Завтра исполняется 20 лет нашей совместной жизни, и я хочу сказать на весь мир: я встретил Ангела (заблудшего в тумане и приземлившегося не туда, куда ему следовало бы попасть). Я старый, а сейчас и больной, отданный на растерзание живописных форм в искусстве, не всегда к тебе справедлив. Но я всегда говорил (это ты знаешь), Бог дал мне три чуда: это моя жена, живопись и Абшерон!” (письмо Д.Мирджавадова к Любови Мирджавадовой).
Их история - великий роман о любви в самом лучшем прочтении этого жанра. Еще в детстве маленькая Люба призналась бабушке: “Я выйду замуж за настоящего героя!”. Когда она впервые услышала о художнике Джаваде Мирджавадове, ей было 16 лет. На тот момент она работала экскурсоводом в Союзе художников республики. “Интересно, - подумала она, - что это за художник, который в свои 43 года не участвовал ни на одной выставке”. Люба поставила перед собой цель найти и познакомиться с ним. В один из дней она написала письмо ничего не подозревавшим родителям и отправилась на поиски своего героя... в Бузовны.
Они встретились только через четыре дня - на пляже. Где-то на горизонте появился широкогрудый мужчина с развевающимися от ветра волосами, настоящий Гулливер. И Люба подумала: “Вот он - мой герой!”. С того момента до конца дней художника его муза всегда была рядом: поддерживала, лелеяла, ограждала от волнений, прощала. Он часто писал ее, но в последний момент всегда рвал полотна. Ревность не позволяла выставить на всеобщее обозрение ту единственную, которую он любил. Позднее на одной из выставок московский искусствовед скажет: “Люба, ваш образ присутствует во всех его работах. Это настолько очевидно!”.
“Когда мы поженились я, как полагается, пришла жить к мужу, - рассказывает Любовь Мирджавадова. - Помню, из огромной дырищи в потолке на нашу кровать сыпал снег. Так мы и жили”. Джавад муаллим всегда говорил будущей супруге: “Учти, со мной у тебя ничего не будет”. Но ее это не остановило.
Герой Любови Мирджавадовой был необыкновенно своеобразным человеком: ругался матом, хотя внутренняя интеллигентность, самовоспитание никогда не позволяли ему оскорблять собеседника. Он носил широкие холщовые робы, с огромными карманами, из которых торчали блокноты и карандаши. У него были очень чувствительные пальцы рук, словно на их подушечках были сосредоточены все нервные окончания. Художник любил музыку Бетховена, Баха, творчество Насими, Гусейн Джавида, увлекался поэзией Уитмена. Прочитав последнего, решил изложить свое кредо в стихах, подражая уитменской манере. Он был справедлив и праведен. Диссидент, одиночка, жил с мечтой потрясти мозги идиотов, а нежели этого будет недостаточно - вытащить, вымыть и положить заново.
Мирджавадовы были одной из состоятельных семей старого Баку, а их потомок большую часть своей жизни проживет в нищете. И в самые тяжелые минуты, не желая склоняться под ударами судьбы, мысленно убегал и искал защиты в прошлом благополучии своих предков.
- У нас не было денег купить стол, - вспоминает Люба ханум, - мы обедали на обыкновенной доске, которую клали себе на колени. И когда я заняла деньги на приобретение мебели, Джавад возмутился: “Ты думаешь, я соглашусь на какой-то безликий советский стол? Никогда!. Я хочу стол, который был у папы - с резными ножками в виде львиных лапок”. Как видите, прошли годы, а маленький стол, который мы тогда приобрели, до сих пор стоит в этой комнате. Это, конечно, не раритет, а всего лишь хорошая подделка.
Даже в вопросе религии он следовал своей позиции. Дед Джавада Мирджавадова был исключительно интересной личностью: жил в Фатмаи, обладал большой энергетикой в руках, лечил людей. Он мог часами сидеть и смотреть на гору, где когда-то, по его мнению, был похоронен последний дервиш. Дед оказал огромное влияние на моральный “фундамент” внука. Молодого Джавада все время волновал вопрос религиозной принадлежности, за беседами на эту тему они проводили долгие часы. Дед никогда не ходил в мечеть, утверждая, что Храм Божий - это небо над головой, горы вокруг и земля. Этому его завету Джавад следовал всю жизнь.

Живопись

“На основе новейшей эстетики я преобразую реальность своих ощущений, и каждая моя картина - это не отражение мира, она сама есть МИР. В нем я помещаю солнце, людей, луну, коней. Звезды на небе, узор ковра и кристалла - все проявления необъятной жизни пульсируют в моих холстах. Они - единая картина, непрерывная музыка, подобная фуге Баха” - так написал в своей декларации Джавад Мирджавадов. Темы его работ говорят сами за себя: катаклизмы доисторических времен, сотворение миров, гибель галактик, постижение гармонии мира, рождение звезд, счастье и несчастье, радость и горе, величие пророков и низость порока, шутовство повседневности, ничтожество будней, могущество, забвение... Как верно отметил хранитель Музея Шагала в Ницце С.Форэстье: “Живопись Джавада ослепляет своей силой, как молния!”.
Синтез ориентального искусства привлекал художника, он складывал его из национальных орнаментов. Мирджавадов впитал всю красочность восточных ковров, вдохнул свежую струю в знакомые всем джорабы, келагаи, шамаму, а затем словно выплеснул свои ощущения на полотна. Художника привлекал хорошо переработанный этнический материал, но не точное его изображение. Он словно старался докричаться до тех, кто его не слышит и не видит. Посредством восточной орнаментики пытался приблизить свое творчество ко Времени. Но Время было неумолимо. Даже казалось бы исконно национальные работы Мирджавадова вызывали непонимание зрителя. Как-то ЦК Компартии Азербайджана было предложено Мирджавадову написать “некую позитивную работу”. И он создал “Хумай”: трехметровое полотно, изображающее роскошную фигуру женщины с птицей над ней, а вокруг спящих людей. Сутками художник работал над созданием огромной картины, она отнимала у него все силы. Краска разъедала слизистую оболочку, вследствие чего у Джавад муаллима все время шла кровь носом. В день сдачи картины сотрудники ЦК, коллеги Мирджавадова выскочили из мастерской словно ошпаренные. Роскошная “Хумай” не прошла цензуру.
Не раз в сердцах, после очередного визита работника ЦК, бесконечных проверок, Мирджавадов говорил о своем желании уехать в Америку, с тоской смотрел на огромную очередь возле посольства США. Но это были всего лишь слова глубоко обиженного, оскорбленного человека ибо он знал, что огромные полотна невозможно будет вывезти за границу, а расстаться с ними было равносильно смерти.
...Шел 1985 год, жить становилось все сложнее. Любовь и Джавад Мирджавадовы приняли решение уйти из жизни. К тому моменту их единственный сын, тоже художник, был достаточно взрослым, самостоятельным человеком для того, чтобы понять родителей. Перед тем, как принять снотворное, Джавад муаллим попросил супругу включить телевизор, чтобы на прощание послушать симфоническую музыку. Люба ханум нажала кнопку старенького телевизора и на экране появилось широкое, улыбающееся лицо известного писателя Чингиза Айтматова, только что прибывшего в Баку. Впоследствии он станет их другом и будет появляться каждый раз, чтобы протянуть руку помощи. Джавад муаллим резко вскочил с кровати, на ходу бросил жене “одевайся” и побежал в ванную комнату бриться. Меньше чем через час чета Мирджавадовых пробиралась сквозь толпу поклонников писателя к Дому гостей. Будучи своеобразной личностью, тонким, искренним человеком, он всеми фибрами своей души чувствовал истинный талант. Айтматов, по его мнению, был необыкновенно талантливой личностью. Как всегда грозный, готовый в любой момент ринуться в бой, Мирджавадов пробивал дорогу локтями, бросая на ходу: “Я пройду первым!”. Возникла небольшая потасовка, и на шум вышел помощник писателя Леонид Латынин. Узнав о цели визита азербайджанского художника, просмотрев слайды его работ, он неожиданно для всех пригласил Мирджавадовых войти. В ту памятную встречу они провели у писателя весь день, и только поздно ночью воодушевленные вернулись домой. На следующий день Айтматов появился в доме Мирджавадовых - крохотной, двухкомнатной квартире, сплошь заставленной произведениями искусства, которые, пройдя десятилетия, обретут бессмертность. А пока сей факт осознавали лишь избранные. С того дня картина “Фаэтон” Джавада Мирджавадова будет украшать частную коллекцию Чингиза Айтматова.
Как-то знаменитый американский драматург, в прошлом супруг Мэрилин Монро Артур Миллер поинтересовался у Чингиза Айтматова, кого он может порекомендовать из художников СССР. Айтматов ответил: “В Советском Союзе есть только один человек, если он продаст тебе свою работу, считай, что тебе повезло”. Так картина “Пожар” Джавада Мирджавадова оказалась в частном собрании Артура Миллера.

А несколькими годами позже тот же Ч.Айтматов сыграет немаловажную роль в том, что картина Мирджавадова “Сомнамбула” будет приобретена выдающимся колумбийским писателем Габриэлем Гарсия Маркесом.
На дворе был 1986 год. В доме Мирджавадовых раздался телефонный звонок, на другом конце провода послышался голос Чингиза Айтматова: “Люба, срочно выезжайте в Москву, сюда приезжает Маркес. Я хочу, чтобы он посмотрел Джавада работы!”. В Москву они, конечно, не попали, им, как всегда, “перекрыли кислород”. Тем не менее туда полетела одна из работ Мирджавадова, на этом очень настаивал Айтматов: “Джавад, я собираюсь преподнести в дар от Советского Союза Маркесу именно вашу работу”. Впоследствии Айтматов рассказывал, что когда попросил писателя и его супругу посмотреть работу азербайджанского художника, последняя парировала: “У нас дома висят произведения Шагала, Малевича, от художника Советского Союза нам ничего не нужно!”. “Сомнамбула” не просто понравилась Маркесу, он пришел в восторг: “Замечательно, что вы, Чингиз, помогаете художнику, которому, по-моему, очень тяжело жить в СССР. “Сомнамбулу” я повешу в кабинете своей парижской квартиры. Интересно, мне позволят ее вывезти?”. Когда Айтматов поведал Мирджавадовым об успехе “Сомнамбулы”, он отметил: “Я знаю, что означает, когда писатель решает повесить в своем кабинете ту или иную картину. Нам ведь мешает абсолютно все! В данном случае Маркес на тонком уровне прочувствовал органическую связь с этой работой и был уверен, что она сможет давать ему все новые и новые приливы вдохновения”.
Однако на Родине он все еще оставался аутсайдером. “На стенах Советского Азербайджана нет следов моей жизни”, - с восторгом говорил художник. На память приходят слова писателя Анара, который был одним из немногих, кто всегда поддерживал Мирджавадова: “...Хронологически Джавад жил в прошлые годы. Эстетически его время, возможно, все еще не настало. Он - дитя будущего”. Кстати, именно по инициативе Анара в 1987 году был снят документальный фильм “Это - Джавад”.
Джавад Мирджавадов был принят в Союз художников СССР только в 1975 году, а в 87-м ему, наконец, позволили сделать первую персональную выставку. Тогда ему было 64 года. Позднее он получил и звание “Заслуженный деятель искусств”. После этого картины азербайджанского художника объездили многие страны мира, а в далекой Дании был открыт Фонд Дж.Мирджавадова. В то время как на Родине для увековечивания его имени, несмотря на указ нашего общенационального лидера Гейдара Алиева, до сих пор не установлена мемориальная доска на доме, где жил и работал Мирджавадов.

Вечность

А потом он тяжело заболел, врачи поставили страшный диагноз - атрофия мозга. Для человека, всю жизнь сверкающего остротой мысли, это был конец. В дом все чаще приходили иностранные покупатели, предлагавшие жалкие гроши за шедевры, да и наших шакалов, учуявших лакомый кусочек, было немало. И все это время рядом с художником оставалась женщина, которая смело несла тяготы судьбы на своих уже давно не хрупких плечах. Она страдала, металась, как птица в клетке, с единственной целью - помочь выкарабкаться любимому человеку. Картины уходили за бесценок, ведь нужно было оплачивать дорогостоющие лекарства из Парижа, способные задержать распад мозга. Врачи были неумолимы, давали всего год жизни. Ценой невероятных усилий, самопожертвования, бессонных ночей - когда она привязывала руку тяжело больного к своей руке, чтобы он мог чувствовать ее - она продлила жизнь художника на целых пять лет.
... Джавад муаллим очень любил музыку, и порой вообще сомневался в правильности выбора своей профессии. Слушая симфонические произведения, наблюдая за руками дирижера, попадая во власть звуков, рожденных композитором, он искренне завидовал им, страстно желая стать музыкантом. Это неистовство переполняло все его естество настолько, что однажды он попросил свою супругу: “Когда я умру, обязательно посмотри на мои глаза. Если они будут закрыты, значит, я был рожден стать музыкантом, но если открыты - значит, мой жизненный путь был верным”. Это не бред сумасшедшего или старческая сентиментальность. Это мысль, достойная философа, ибо музыкант живет ушами, а художник - глазами.

...

Он ушел из жизни в вагоне поезда. Тяжело больной, непризнанный, но всей своей жизнью доказавший, что был истинным художником. Джавад Мирджавадов ушел с широко открытыми глазами.

Инара Кадырова